Отвар для чехова врача
Briz2012.ru

Народный портал

Отвар для чехова врача

“. пьёт декокт вместо чая. ” (А.П. Чехов)

Декокт или декохт (лат. Decóctum, нем dekokt) — устаревшее название отвара. Слово часто употреблялось в произведениях самых известных российских писателей XIX века, в речи того или иного персонажа, как средство его характеристики. Современную трактовку см. в статье «Отвар».

Декокт — статья в словаре Брокгауза и Ефрона

Декокт (лат.) — так называется в фармации отвар или взвар, получаемый варением в воде, реже в других жидкостях (молоке) животных или растительных веществ (иногда и с прибавлением минерального вещества) для извлечения из них действуюших лекарственных начал. Твёрдый или плотный материал (корки, коренья) предварительно мацерируют, или настаивают, в тепле и затем кипятят — мацерационный, дигестационный декокт. Инфузодекокт (infuso-decoctum) получается, когда материал предварительно настаивают в жидкости, а затем кипятят. Если предварительно подвергают кипячению вещества с трудноизвлекаемыми действующими началами и в полученной жидкости настаивают вещества с легкоизвлекаемыми началами, то получается decocto-infusum. Различают обыкновенный декокт (1:10), слабый декокт (tenue, 1:20), крепкий декокт (concentratum, 1,5:10) и concentratissimum (2:10).

Источник — Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, том Xа (1893).

Декокт — статья в Толковом словаре живого великорусского языка словаре В. Даля
«. пьёт декокт вместо чая. » (А.П. Чехов)

У А.П. Чехова «декокт» вместо современного «отвар» встречается неоднократно:

Герой рассказа «Из дневника помощника бухгалтера» (1883) принимает декокт от катара желудка.

А.П. Чехов так описывает Меланхолика («Темпераменты (По последним выводам науки)», 1881): «Глаза серо-голубые, готовые прослезиться. На лбу и около носа морщинки. Рот несколько крив. Зубы черные. Склонен к ипохондрии. Вечно жалуется на боль под ложечкой, колотье в боку и плохое пищеварение. Любимое занятие — стоять перед зеркалом и рассматривать свой вялый язык. Думает, что слаб грудью и нервен, а потому ежедневно пьет вместо чая декокт и вместо водки — жизненный эликсир. С прискорбием и со слезами в голосе уведомляет своих ближних, что лавровишневые и валериановые капли ему уже не помогают. Полагает, что раз в неделю не мешало бы принимать слабительное. Давно уже порешил, что его не понимают доктора. Знахари, знахарки, шептуны, пьяные фельдшера, иногда повивальные бабки — первые его благодетели. . »

«. выдумает сам какой-нибудь декохт из невесть какой дряни. » (Н.В. Гоголь)

Герои произведений Н.В. Гоголя тоже пьют декокт. Причём в разных произведениях он употребляет и форму декокт, и более простонародную форму декохт:

«. далее стоит сам по себе модный дощатый забор, выкрашенный серою краскою под цвет грязи, который, на образец другим строениям, воздвиг городничий во время своей молодости, когда не имел еще обыкновения спать тотчас после обеда и пить на ночь какой-то декокт, заправленный сухим крыжовником» (Коляска. Повесть, 1835).

«. — Бог знает что вы говорите, Пульхерия Ивановна! Вы, верно, вместо декохта, что часто пьете, выпили персиковой» (Старосветские помещики. Повесть, 1835).

«. Всю жизнь не ставит в грош докторов, а кончится тем, что обратится наконец к бабе, которая лечит зашептываньями и заплевками, или, еще лучше, выдумает сам какой-нибудь декохт из невесть какой дряни, которая, бог знает почему, вообразится ему именно средством против его болезни» (Мертвые души. Поэма. Т.I, гл. Х, 1842).

«. Нет, надо пить декохт, непременно декохт. » (А.Н. Островский)

Герои А.Н. Островского не могут вылечить свои «болести» без «декопа»:

«. Худобаев. Н-да. (Хватаясь за голову.) Как мне сегодня дурно. Голова. (Хватаясь за бок.) И здесь что-то.
Дерюгин. Какая, сударь, примерно, болесть в вас заключается?
Худобаев. Весь организм расстроен, мой милый: головокружение, спинное страдание и внутри.
Дерюгин. Ишь ты, дело какое! Заберется же такая дрянь в человека, чахлость эта самая!
Худобаев (про себя). Нет, надо пить декохт, непременно декохт.
Дерюгин. Декоп – это первое дело. Я в третьем году расхворался с натуги, поднимал тяжело; так в городе фершал знакомый велел мне настоять этот декоп на вине на простом; и чтобы по два стакана поутру, натощах, и на ночь. В нутре тогда очень мне облегчение было, и весь я развязку получил, ваше превосходительство. » (Светит, да не греет. Драма в пяти действиях. 1881. Действие 2, явление 3).

«. Декокт и Валтасарово пиршество. » (А.И. Куприн)

«. Провал и успех. Декокт и Валтасарово пиршество. Восторги публики и, не говоря ни с кем ни слова, плащом прикрывши пол-лица, марш по шпалам. » (Гад. Рассказ, 1915).

Отвар для чехова врача

Каков Чехов писатель, знают все. Всемирно признанный, достойно представляющий русскую литературу в ряду великих литератур мира.

Каков он врач? Оценки разные. Большинство похвальные, но высказанные не врачами – знакомыми, друзьями, больными. Опираться на их мнение рискованно. Они могли быть необъективными при неотразимом обаянии личности Антона Павловича, признаваемом всеми, кто был с ним знаком, или невольно оценку его как врача совмещали с высокой оценкой его как писателя.

Поэтому беру в руки два тома писем Чехова и ищу в них его врачебные советы, предписания, мнения о состоянии здоровья своих пациентов и с поправкой на современную медицину хочу составить, по возможности, объективное представление о том, каким врачом он был.

Письмо брату Александру от 13 мая 1883 г. (Чехов еще студент!) «Ты просил у меня совета касательно муки Nestl»я . Спрашивал я докторов, читал, думал и пришел к убеждению, что ничего положительного нельзя сказать об этой муке . Могу посоветовать только одно: как только заметишь понос, брось. (Не свой понос, а дочкин.) Корми свой плод тогда чем-нибудь другим, примерно коровьим молоком разбавленным . Этот поносик излечивается любым лекаришкой. Decoct Salep или Алтейный отвар, то и другое с каплями опия». Всё правильно, кроме опия. Но так предписывала тогдашняя педиатрия.

Как педиатру очень мне нравятся советы, которые дает еще студент старшему брату относительно содержания его дочери: «Чистое белье, перемешанное с грязным, органические остатки на столе, гнусные тряпки, супруга с буферами наружу и с грязной, как Конторская улица, тесемкой на шее – всё это погубит девочку в первые же годы». Гигиену в годы учебы Чехова на медицинском факультете читал Ф.Ф. Эрисман. Сразу чувствуется.

Вот замечательные по своей гуманности и профессионализму суждения только что получившего аттестат лекаря Чехова в письме Н.А.Лейкину, своему первому издателю: «Вы возмущаетесь осмотром кормилиц. А осмотр проституток? Медики (конечно, ученые), затрагивавшие вопрос «об оскорблении нравственного чувства» осматриваемых, судили-рядили и остановились на одном: «Их товар, наши деньги». Если медицинской полиции можно, не оскорбляя личности торгующего, свидетельствовать яблоки и окороки, то почему же нельзя оглядеть и товар кормилиц или проституток? . Если Вы побоитесь оскорбить щупаньем кормилицу и возьмете ее, не щупая, то она угостит Вас таким товарцем, который бледнеет перед гнилыми апельсинами, трихинными окороками и ядовитыми колбасами».

Прошло всего два года по окончании университета, а уже свое здоровье ему доверяют его недавно обретенные друзья. «Завтра еду лечить Гиляя (В.Гиляровского. – Р.А.). На пожаре человечина ожегся, кругом ранился и сломал ногу. » «Сегодня был у меня Шехтель, который у меня лечится и платит мне по 5 р. за совет».

Доверяют и родственники. «Нашим раздолье: даже Федосья Яковлевна (сестра Евгении Яковлевны, матери Чехова. – Р.А.) у меня лечится; недавно лечил Ивана. » (брат. – Р.А.). «Николай (брат. – Р.А.) у меня. Он серьезно болен (желудочное кровотечение, истощающее его до чертиков). Вчера он меня испугал не на шутку, сегодня ему легче настолько, что я уже позволяю ему принимать по ложке молоко через каждые 1/2 часа. » «. наш Косой (прозвище брата Николая. – Р.А.) . заболел брюшным тифом, формою легкою, но осложнившейся легочным процессом, На правой стороне зловещее притупление (при перкуссии. – Р.А.) и слышны хрипы. Перевез Косого к себе и лечу». Уверенный в себе доктор!

Уже по прошествии 14 лет от окончания университета, в 1898 г., он пишет А.С.Суворину: «Умер отец после мучительной болезни и операции . и этого не случилось бы, если бы я был дома (Чехов в это время был в Ялте. – Р.А.). Я не допустил бы до омертвения». На мой взгляд, это тоже свидетельствует о том, что Чехов был уверенным в своем врачебном мастерстве и занимался медициной не как дилетант, а как настоящий профессионал.

Не могу не привести пример того, сколь глубокими были знания Чехова в области клинической медицины. Письмо к Суворину от 16 марта 1887 г.: «Перед отъездом я был у Дмитрия Васильевича (Григоровича. – Р.А.) и наблюдал его грудную жабу (так называлась тогда стенокардия. -Р.А.). Сама по себе грудная жаба – болезнь не важная, но у Д.В. она является симптомом болезни, которая называется атероматозным процессом, перерождением артерии, – недуг старческий и неизлечимый. Об этой болезни Вы составите себе представление, если вообразите обыкновенную каучуковую трубку, которая от долгого употребления потеряла свою эластичность, сократительность и крепость, стала более твердой и ломкой. Артерии становятся такими вследствие того, что их стенки делаются с течением времени жировыми или известковыми. Достаточно хорошего напряжения, чтобы такой сосуд лопнул. Так как сосуды составляют продолжение сердца, то обыкновенно и само сердце находят перерожденным . Само сердце питается скудно, а потому и сидящие в нем нервные узлы, не получая питания, болят – отсюда грудная жаба». Маленькая лекция, написанная на уровне, практически не отличающемся от современных взглядов на эту болезнь. Хорошим бы преподавателем был Антон Павлович. Кстати, свой труд «Остров Сахалин» Чехов хотел защитить как докторскую диссертацию. Как пишет в книге «Доктор Чехов» профессор М.Мирский, «. работа практического врача привела его к мысли заняться преподаванием медицины студентам, обучать их начальному курсу терапии – «пропедевтике внутренних болезней».

Наблюдательность у Чехова была не только писательская – способность замечать «мелочи жизни». Он обладал и врачебной, чисто профессиональной наблюдательностью. Из письма Лейки-ну от 4 ноября 1887 г.: «У него (речь о литераторе В.В.Билиби-не. – Р.А.), по всем видимостям, был мышечный ревматизм (односторонний люмбаго). Он простудился. Когда будете видеть его плохо одетым (плохо, т.е. не тепло), то журите его без церемонии; если будет кашлять, то рекомендуйте ему сидеть дома. У него ненадежный habitus».

Читать еще:  Настойка сельдерея на водке

Врач Чехов не чужд деонтологии. «Я виноват перед Анной Ивановной (жена брата Александра. -Р.А.), что не отвечаю на ее письмо. Отвечу по ее выздоровлению, ибо длинно толковать с больным о его болезни я считают вредным».И некоторой гордости за свое профессиональное искусство: «Во всяком случае я рад, что она (Анна Ивановна. – Р.А.) выздоравливает и что Кнох, Слюнин и К° потерпели срам. Мне казалось, что я знаю больше Кноха и К°, и теперь я в этом убежден, хотя, с другой стороны, и жаль, что я «фастую» (хвастаю. – Р.А.).

Грудная жаба у Григоровича прошла. «. но бронхит едва ли оставил Вас в покое; если он утих летом, то зимою может вновь обостриться . Сам по себе бронхит не опасен, но он мешает спать, утомляет и раздражает. Вы поменьше курите, не пейте квасу и пива, не бывайте в курильнях, в сырую погоду одевайтесь потеплей, не читайте вслух и не ходите так быстро, как Вы ходите». Здесь всё – и точное понимание болезни, современное представление о вреде не только активного курения, но и, как теперь принято говорить, «пассивного» курения, даже о необходимости избегать гипервентиляции (при быстрой ходьбе), способствующей кашлю вследствие гиперактивности бронхов, присущей бронхиту. Это вполне современные воззрения, выраженные в доступной форме. Хотел бы я как преподаватель, чтобы спустя всего 4 года (письмо писано в 1888 г.) по окончании медицинского вуза наш молодой врач так глубоко понимал болезнь и умел так профессионально растолковать ее больному.

В свои 29 лет на основе усвоенных медицинских знаний Чехов склонен рассуждать о душе и теле. Из письма к Суворину от 7 мая 1889 г.: некто «г. Сикст» «имеет дерзость изучать внутреннего человека, исходя из учения о клеточке? Но чем он виноват, что психические явления поразительно похожи на физические и что не разберешь, где начинаются первые и кончаются вторые? . А если знаешь, как велико сходство между телесными и душевными болезнями, и когда знаешь, что те и другие болезни лечатся одними и теми же лекарствами, поневоле захочешь не отделять душу от тела». Теперь мы знаем, что есть соматогенные психические расстройства. Не довелось читать, что представление о них имело место во второй половине XIX века. Поражает в 30-летнем человеке ощущение вины перед медициной за увлечение литературой. Тому же Суворину 9 марта 1890 г. он пишет: «Насчет Сахалина. Еду я совершенно уверенный, что моя поездка не даст ценного вклада ни в литературу, ни в науку: не хватает на это ни знаний, ни времени, ни претензий. Я хочу написать хоть 100-200 страниц и этим немножко заплатить своей медицине, перед которой я . свинья».

Ориентируется Антон Павлович и в узких специальностях. С дороги на Сахалин пишет в письме родным: «Если у Маши будет болеть горло и летом, то по приезде в Москву . пусть проф. Кузьмин отрежет по кусочку от каждой миндалевидной железы . Без этой операции Маша до старости не избавится от фолликулярных и прочих жалоб . Пока железы еще не очень велики, достаточно отрезать по очень маленькому кусочку». Себе ставит узкоспециальный диагноз: «У меня стали часто появляться головные боли с мерцанием в глазах. Болезнь эта называется так: мерцающая скотома», – извещает он Суворина в письме от 25 февраля 1895 г. (скотома от греч. skotos – темный, слепота -дефект поля зрения, не сливающийся с его периферическими границами). Чехову 35 лет. Университет окончен 11 лет назад.

По приезде с Сахалина готовится к борьбе с холерой, надвигающейся в центральные губернии с юга. Пишет 22 июня 1892 г. врачу Н.М.Линтварёвой: «Если во дворе у Вас случится у кого-нибудь холера, то в самом начале давайте нафталин. Крепкому человеку можно дать его с каломелем или с касторкой . Давать по 10 гран . Я буду, кроме того, употреблять во всех видах тепло (горячий кофе с коньяком, горячие матрасики, горячие ванны и проч.) и вначале вместе с нафталином буду давать сантонин, который непосредственно действует на паразитов кишечника. До сантонина я дошел своим умом. » Четкие рекомендации и творческий подход. Так мог писать только по-настоящему практикующий врач, приобретший опыт и уверенно действующий в своей профессии.

Не был дилетантом во врачевании Антон Павлович. «Пока я служу в земстве (на эпидемии холеры. – Р.А.), не считайте меня литератором», – пишет Суворину. Вот так умел служить медицине доктор Чехов!

22 марта 1897 г. случилась несчастье. В ресторане «Эрмитаж», куда Чехов с Сувориным поехал обедать, у него горлом пошла кровь. Его отвозят в клинику проф. А.А.Остроумова. «Доктора определили верхушечный процесс в легких и предписали мне изменить образ жизни . Велят жить в деревне. », – пишет Антон Павлович Суворину 1 апреля того же года. Ему настоятельно рекомендуют прекращение врачебной практики. Он прекрасно понимает, что предстоит оставить медицину. Еще совсем молодым доктором в письме от 12 октября 1885 г. к Лейкину он пишет: «. медицина не адвокатура: не будешь работать, застынешь». Не будешь работать в медицине, перестанешь быть врачом – вот что это значит. После случившегося он принимает решение: «. прекращаю в деревне медицинскую практику. Это будет для меня облегчением и крупным лишением».

Может показаться странным, что врач Чехов боялся осмотра себя своими коллегами. Судя по всему, его болезнь, сведшая его так рано в могилу, дебютировала еще в молодые годы. Он пишет Лейкину: «Я болен. Кровохарканье и слаб. » И в том же письме, чуть ниже: «Боюсь подвергнуть себя зондировке коллег . Вдруг откроют у меня что-нибудь вроде удлиненного выдоха или притупления. Мне сдается, что у меня виноваты не так легкие, как горло. ». В это время ему всего 26 лет.

Впрочем, что же тут странного: многим из нас, врачей, не только не до себя, но и боязнь «открытия», что в организме что-то не так, весьма характерна.

И, видимо, позже (ему 33) приходит тревожная мысль. В октябре 1893 г. пишет брату Александру: «Маленько покашливаю, но до чахотки еще далеко». Через месяц Суворину: «Кашель против прежнего стал сильнее, но думаю, что до чахотки еще очень далеко. Курение свел до одной сигары в сутки». Состояние здоровья ухудшается. В марте 1894 г. пишет из Ялты Суворину: «. кашель, перебои сердца, геморрой. Как-то перебои сердца у меня продолжались 6 дней. я совершенно бросил курить».

Может показаться также, что увлеченный литературой, Чехов не повышал свой профессиональный уровень как врач, а потому «проглядел» свою болезнь. Нисколько. Вот он пишет в январе 1887 г. «. я нездоров. Вот уже неделя, как чувствую во всем теле ломоту и слабость. Сейчас ходил слушать лекцию Захарьина (о сифилисе сердца), простоял не более 11/2 часов, а утомился, точно сходил пешком в Киев».

Естествоиспытатель и монах Грегор Мендель открыл законы наследования признаков в 1865 г. В 1895 г., через 30 лет, доктор Чехов пишет Е.М.Шавровой: «. в природе очень мало такого, что не было бы вредно и не передавалось по наследству». Стало быть, следил Антон Павлович за научной медицинской литературой, считал для себя как врача это необходимым. Думаю так, потому что окончил он университет в 1884 г. Едва ли спустя менее 20 лет с момента открытия наука о наследовании стала преподаваться с университетских кафедр в России.

Вот таким врачом был Антон Павлович Чехов. От других писателей с врачебным дипломом, недолго или никогда не практиковавших, его отличала верность своей обретенной в юности профессии до тех пор, пока это позволяло его собственное здоровье. Хорошим, эрудированным и уверенным в своем мастерстве врачом был великий писатель.

Рудольф АРТАМОНОВ, профессор.
Москва.

Отвергнутые рецепты доктора Чехова

В 1901 году во втором номере журнала «Русская мысль» были опубликованы строки, в которых было сформулировано настроение для всего ХХ века:

«Пройдет время, и мы уйдем навеки, нас забудут, забудут наши лица, голоса и сколько нас было, но страдания наши перейдут в радость для тех, кто будет жить после нас, счастье и мир настанут на земле, и помянут добрым словом и благословят тех, кто живет теперь».

Пожелания Маши — одной из «Трех сестер», придуманных Антоном Чеховым, не сбылись, и уже наши современники могут выражать свои надежды на будущее словами из этой пьесы. Слишком много людей в прошлом веке переносили страдания, которые не привели к счастью, но оказались не нужными с нормальной точки зрения.

Антон Чехов вряд ли мог себе представить, во что выльется борьба за «светлое будущее человечества».

Он вообще не любил массовое движение за что-то. 30 мая 1888 года в письме к издателю Алексею Суворину 28-летний писатель формулирует свое творческое кредо:

«Мне кажется, что не беллетристы должны решать такие вопросы, как Бог, пессимизм и т. п. Дело беллетриста изобразить только, кто, как и при каких обстоятельствах говорили или думали о Боге или пессимизме. Художник должен быть не судьею своих персонажей и того, о чем говорят они, а только беспристрастным свидетелем».

В прошлом столетии многие люди не прислушались к совету Чехова. Весь ХХ век в России стремились решать за других вопросы счастья, Бога или социального устройства. Писатель всего год не дожил до первой попытки осчастливить людей с помощью революции.

Читать еще:  Чай с фенхелем для кормящих мам

ХХ и начало ХХI века в России все еще проходит под знаком другого чеховского персонажа — Лопахина, желающего поделить вишневый сад на дачные участки. Этот образ часто ассоциируют с нуворишем, для которого нет ничего святого, но этот купец опасен другим — он не создает своего мира, а разрушает чужой.

Сам Чехов был человеком другого склада — он любил жизнь во всех ее проявлениях, не считал деньги злом, в шутку называл себя «марксистом» (по имени издателя Маркса, которому продал права на свои сочинения), но стремился преобразить окружающую действительность, заполняя пустоту. На свои деньги Чехов содержал несколько библиотек, помогал людям, попавшим в сложную жизненную ситуацию.

При этом писатель не рассматривал жизнь в качестве борьбы за существование и не произносил громких слов о страдании за народ. По свидетельству Максима Горького, Чехов не терпел разговоры о «судьбах России» и отвлеченные философские беседы. Напротив, всегда умел мягко поставить на место человека, который пытался говорить не о том, что ему действительно интересно, а о «социальных язвах», которые, по мнению собеседника, должны были интересовать Чехова.

В еще одном письме к Суворину в 1890 году писатель выразил самые распространенные недостатки российского менталитета:

«Мы, говорят в газетах, любим нашу великую родину, но в чем выражается эта любовь? Вместо знаний — нахальство и самомнение паче меры, вместо труда — лень и свинство, справедливости нет, понятие о чести не идет дальше „чести мундира“, мундира, который служит обыденным украшением наших скамей для подсудимых».

Рецепт, предлагавшийся доктором Чеховым для излечения от этой болезни, был жесток и прозаичен — работать. В выходце из таганрогских крестьян было что-то от немецкой педантичности — на его столе всегда был идеальный порядок, а сам он немного напоминал другого своего персонажа — «человека в футляре».

Многие отмечали чеховскую закрытость — писатель был ровен со всеми, не любил оставаться один, но при этом почти никого не пускал в тайники своей души. Иван Бунин вспоминал, что мать и сестра Чехова никогда не видели его плачущим.

Этой способности обуздывать страсти волевым усилием, которая была у Чехова (некоторое время писатель увлекся рулеткой и придумывал различные способы выигрыша в казино, но усилием воли он смог вовремя остановиться и не стать игроманом), не хватало ни многим чеховским героям, ни России в ХХ веке.

В литературе о писателе часто можно прочитать о том, что он был певцом русской интеллигенции, но, боюсь, современным интеллигентам очень бы не понравился человек с сильной волей, отсутствием партийных пристрастий (подобно Василию Розанову, Антон Чехов печатал свои рассказы в журналах с противоположной направленностью).

Еще одной чертой Чехова, с которой было бы очень трудно жить в ХХ веке, было полное отсутствие фанатизма. Писатель не был атеистом, но он не был и верующим, если под этим словом понимать воцерковленность или особую любовь к Церкви. В его повестях и рассказах представители духовенства смогли занять адекватное место.

В конце XIX — начале ХХ столетия Церковь занимала очень небольшое место в жизни человека, она перестала быть центром жизни большинства людей, и Чехов смог описать жизнь епархиального архиерея, приходского священника или дьякона глазами человека извне.

В отличие от Лескова или Помяловского Чехов не давал читателю зарисовок из семинарской или священнической среды, но только ему удалось показать трагедии служителей Церкви так, чтобы они стали понятны любому человеку:

«Замучил голод, Павел Михайлович! — продолжал отец Яков. — Извините великодушно, но нет уже сил моих… Я знаю, попроси я, поклонись, и всякий поможет, но… не могу! Совестно мне! Как я стану у мужиков просить? Вы служите тут и сами видите… Какая рука подымется просить у нищего? А просить у кого побогаче, у помещиков, не могу! Гордость! Совестно!».

Это из рассказа «Кошмар», который опровергает все разговоры о том, как хорошо жило духовенство при царском режиме. При этом Чехов не делает из этого никаких социальных выводов, не призывает к переустройству общества. Верный своему принципу, он дает убийственные зарисовки, предоставляя читателю самому сделать нужные выводы.

Отвар для чехова врача

В 1884 году Антон Павлович Чехов окончил медицинский факультет Московского университета и с той поры не оставлял врачебной практики. Где бы он ни жил, у него всегда находились пациенты. В подмосковной усадьбе Мелихово кабинет писателя часто превращался в кабинет врача. И «на вызовы» приходилось ездить, и в районных больницах консультировать. А если учесть нехватку врачей в глубинке и российское бездорожье, то легко представить себе, сколько времени ему приходилось отрывать от творчества.

Чехов любил говорить, что медицина для него — жена, а литература — любовница. Но вспомним, в его рассказах и пьесах часто повторяется такая ситуация: сельскому врачу требуется немалое усилие, чтобы в ночь, в ненастье отправиться к больному в далекую деревню. Или бросить своих гостей и поехать принимать роды у незнакомой крестьянки. Или провести ночь у постели тифозного больного. У Чехова не встретишь прямой авторской оценки, но, похоже, выбор, который делает врач, становится главной характеристикой персонажа. Один из них без всякой позы умирает, заразившись от больного. Другой отсылает назад приехавшего за тридевять земель мужика, потому что не может оторваться от общества друзей. Третий, только что, похоронив сына, едет к больной барыне в далекое поместье, где разыгрывается фарс: вызов врача оказался предлогом для того, чтобы сбежать от одураченного супруга.

Впрочем, фарс, обличение — не характерный для Чехова жанр. Так же как и трагедия. Он предпочитал называть свои пьесы комедиями, даже если в последнем акте звучит выстрел. Наблюдательность и мужество врача помогали Чехову увидеть в обыденности трагизм. И наоборот — обыденность в трагической ситуации.

Мужество не покидало его, когда пациентом доктора Чехова стал он сам. Он болел неизлечимым тогда туберкулезом и как врач знал о своей болезни все. Но стоит почитать его письма из Ялты к жене — они полны нежности, заботы и мягкого юмора.

Вообще, кроме практических рекомендаций, он всегда снабжал своих корреспондентов шутливыми советами. Например, в письме брату Михаилу писал: «Насчет болящего виска: прежде всего, устрани возможное отравление — не употребляй табаку, алкоголя…». Далее следует перечисление лекарств, а в конце шутливая приписка: «А если и это не поможет, то жди старости, когда все пройдет и начнутся новые болезни».

Сестре рекомендует: «Пока живешь в Москве, принимай рыбий жир. Наверное, и у тебя затронуты верхушки легких, это у нас фамильное».

А в ответ на письмо матери, жаловавшейся на то, что ее раздражают разные звуки, он, уже больной туберкулезом, дал сестре такую инструкцию: «…В Ялте тоже воют собаки, гудят самовары и трубы в печах, но, так как я раз в месяц принимаю касторовое масло, то все это на меня не действует… Скажи матери, что, как бы ни вели себя собаки и самовары, все равно после лета должна быть зима, после молодости — старость, за счастьем — несчастье и наоборот; человек не может быть всю жизнь здоров и весел, его всегда ожидают потери… Надо только, по мере сил, исполнять свой долг — и больше ничего».

Ему порой удавалось поставить диагноз заочно, иногда — даже по почерку. Сохранилось письмо Чехова своему коллеге-врачу: «На днях получил письмо от Ивана Германовича. Почерк нехороший, указывающий на Расстройство в двигательной сфере, но не в психической. Если судить по этому письму, то голова у И.Г. работает нормально».

А вот диагноз, который Чехов заочно поставил редактору «Русских Ведомостей» В.М. Соболевскому. В письме Соболевский пожаловался наряд недомоганий. «У вас перерождение артерий, — отвечал Чехов. — Так называемый атероматозный процесс, такой же естественный в ваши годы, как поседение волос… Вам надо ходить пешком, не утомляться, не есть говядины, отказаться от вина. Из лекарств посоветовал бы только одно: йодистый калий. Действует на сосудистую систему превосходно».

В 1900 году, когда в газетах появились сообщения о болезненном состоянии Толстого, Чехов, близко знавший Льва Николаевича, написал своему другу, литератору П.А. Сергиенко: «Л.Н. Толстой может прожить еще лет двадцать… Но в его положении теперь каждая болезнь страшна, каждый пустяк опасен. Кроме старости (73 года), у него никаких других болезней нет и, вероятно, не было». Как известно, Толстой прожил после этого не двадцать, а десять лет, но, как и предупреждал Чехов, свою роль сыграли в этом обстоятельства, и далеко не пустячные.

Конечно, со времен Чехова медицина изменилась. Появились новые лекарства, методы, технологии. Хотелось бы произнести по этому поводу что-нибудь оптимистическое. Например, что при современном уровне медицины Чехова удалось бы спасти. Антибиотики, открытые через сорок лет после смерти писателя, спасли от туберкулеза многих, но не стали панацеей. Несколько лет назад выяснилось, что возбудители туберкулеза приспособились к лекарственным формам лечения.

Универсальных лекарств, к сожалению, все еще не придумано. А значит, как и во времена Чехова, самое главное — ценить жизнь во всех ее проявлениях, смеяться над ее нелепостями, помнить, что «за счастьем бывает несчастье и наоборот», и «по мере сил исполнять свой долг».

Антон Павлович Чехов: он оставался врачом до последнего вздоха

Как известно, по образованию Чехов был врачом. Меньше известно другое, Антон Павлович так и не смог полностью расстаться с медициной

Портрет А.П.Чехова работы О.Э. Браза (1898). Изображение с сайта wikipedia.org

Пишущий врач

Юноша Чехов выбрал факультет, можно сказать, случайно. Семья большая, денег мало, нужно зарабатывать, доктора зарабатывают хорошо.

В Московский университет будущий классик поступил в 1879 году, долговязым девятнадцатилетним провинциалом. С преподавателями Антону Павловичу явно повезло – среди его учителей были замечены Захарьин, Склифосовский и другие знаменитости первой величины.

Читать еще:  Настойка из груш

Можно сказать, что студенческой вольницы – впоследствии описанной им в рассказе «Припадок» – Антон Павлович практические не ощутил. Причина уже упомянута – все свободное время уходило на заработки.

Уже с третьего курса ассистировал врачам в больницах. Но это – копейки. Есть варианты и пособлазнительнее. Еще будучи первокурсником, Чехов опубликовал в «Стрекозе» свой первый рассказ – «Письмо к ученому соседу». Затем были «Будильник», «Зритель» и «Осколки».

Медицина проявлялась и в тематике (рассказ «Хирургия»), и даже в псевдонимах, которых у Антона Павловича было множество – Врач без пациентов, Человек без селезенки.

Да что псевдонимы – двух чеховских таксиков звали Хина и Бром. По вечерам Хина смотрела на хозяина печальным взглядом, а тот говорил: «Хина Марковна! Страдалица! Вам бы лечь в больницу! Вам бы там полегчало бы!»

В 1884 году, завершив образование, Антон Павлович устроился работать к своему приятелю П.А.Архангельскому, в подмосковную Воскресенскую больницу. Должность – уездный врач.

Символично, что в том же году вышел в свет первый чеховский сборник «Сказки Мельпомены». Медицина и литература идут параллельными курсами.

Архангельский писал о Чехове-враче: «Антон Павлович производил работу не спеша, иногда в его действиях выражалась как бы неуверенность; но все он делал с вниманием и видимой любовью к делу, особенно с любовью к тому больному, который проходил через его руки…

Душевное состояние больного всегда привлекало особенное внимание Антона Павловича, и наряду с обычными медикаментами он придавал огромное значение воздействию на психику больного со стороны врача и окружающей среды».

Впоследствии, сделавшись профессиональным писателем, Чехов будет все больше и больше развивать свои психологические познания. Апофеозом же станет повесть «Черный монах», в которой писатель проявит себя еще и как серьезный психиатр.

Но все это в будущем. Пока же доктор Чехов оставляет одну земскую больницу и устраивается с другую – Звенигородскую, в которой одно время даже подменяет ее заведующего. Впрочем, руководящая работа – не для него.

И, разумеется, он постоянно консультирует своих родных и близких. Пишет, к примеру, брату Александру по поводу его дочери: «Чистое белье, перемешанное с грязным, органические остатки на столе, гнусные тряпки – все это погубит девочку в первые же годы».

(Заметим в скобках, что сейчас подобные советы кажутся банальными, а в 1880-е наука гигиена только зарождалась, и рекомендации были действительно дельные.)

А уж после окончания университета от желающих лечиться у Антона Павловича нет отбоя. Особенно среди знакомых. В одном из писем Чехов сообщает: «Сегодня был у меня Шехтель, который у меня лечится и платит мне по 5 р. за совет».

А вот и другое письмо: «Завтра еду лечить Гиляя. На пожаре человечина ожегся, кругом ранился и сломал ногу». Да, Гиляровский, как, впрочем, и Шехтель, был большим приятелем Антона Павловича, но лечиться у него во вред себе они, естественно, не стали бы.

Лейкину Чехов пишет про художника Билибина: «У него, по всем видимостям, был мышечный ревматизм (односторонний люмбаго). Он простудился. Когда будете видеть его плохо одетым (плохо, т. е. не тепло), то журите его без церемонии; если будет кашлять, то рекомендуйте ему сидеть дома. У него ненадежный habitus (внешний вид с точки зрения врача – А. М.)».

И, разумеется, в какой-то мере оправдывается надежда на достойный заработок. Пишет в 1885 году: «Медицина у меня шагает понемногу. Лечу и лечу. Каждый день приходится тратить на извозчика более рубля. Знакомых у меня очень много, а стало быть, немало и больных. Половину приходится лечить даром, другая же половина платит мне пяти– и трехрублевки».

Очень даже неплохо по тем временам.

Лечащий писатель

А.П.Чехов. Изображение: flickr.com

В 1887 году Антон Павлович свинчивает со своих дверей табличку «Доктор Чехов». Она висела там три года – с момента окончания университета. Антон Павлович до последнего старался совмещать два занятия – медицину и литературу. Писал издателю Суворину: «Вы советуете мне не гоняться за двумя зайцами и не помышлять о занятиях медициной. Я не знаю, почему нельзя гнаться за двумя зайцами даже в буквальном значении этих слов? Были бы гончие, а гнаться можно».

Но следовало, наконец, определиться. Выбор был непрост, и выбрана была литература.

Медицина, однако, из чеховской жизни совсем не исчезла. Она частично мигрировала со смотрового стола на письменный. Чем меньше Антон Павлович практикует, тем больше врачебных сюжетов появляется в его рассказах и повестях. Вместо карикатурной «Хирургии» появляются уже упоминавшийся «Черный монах», «Палата № 6».

Как ни странно, Чехов, вроде бы, окончательно оставивший медицину, продолжал совершенствоваться и в ней тоже. Но уже в литературном контексте. Однажды, например, он написал Суворину, что смог бы вылечить князя Болконского после ранения в живот во время Бородинского сражения:

«Каждую ночь просыпаюсь и читаю «Войну и мир»… Если б я был около князя Андрея, то я бы его вылечил. Странно читать, что рана князя, богатого человека, проводившего дни и ночи с доктором, пользовавшегося уходом Наташи и Сони, издавала трупный запах».

В 1890 году Чехов отправился на Сахалин. От говорил, что таким образом как бы отдает долг медицине за то, что много лет назад предал ее, став профессиональным литератором.

Увы, для самого Антона Павловича эта далеко не комфортабельная поездка – туда через Сибирь, а обратно через Цейлон – сделалась роковой. Легочный процесс, ранее пребывавший в зачаточной стадии, начал развиваться с бешеной скоростью.

У Антона Павлович появилась возможность стать собственным доктором и собственным пациентом – знаний и опыта хватило бы.

Но, как это часто бывает среди профессиональных врачей (и никогда среди профессиональных писателей), Антон Павлович гнал от себя неприятные мысли со знанием дела. Ведь признать очевидное – значило полностью поменять образ жизни.

Этого категорически не хотелось. И пытливый ум доктора всегда обнаруживал какой-нибудь незначительный симптом, вроде бы говорящий в пользу другого, менее серьезного диагноза.

Загадочное действие камфорного масла

А.П.Чехов с женой, О.Л.Книппер. Изображение: flickr.com

Долг, вроде бы, отдан, но служение медицине продолжается. В 1893 году Чехов пишет журналисту Николаю Лейкину: «Я опять участковый врач и опять ловлю за хвост холеру, лечу амбулаторных, помещаю пункты… Не имею права выехать из дома даже на два дня».

Невозможно представить себе – знаменитый писатель, серьезно и неизлечимо больной, как юноша скачет из деревни в деревню и с риском для жизни спасает героев своих рассказов.

При том, что читатели этих рассказов с комфортом сидят в петербургских салонах и даже не догадываются о том, какому риску ежечасно подвергает себя их литературный кумир.

Но отказаться Антон Павлович не может. Вот просто не может и все. И будет потом вспоминать с удовольствием: «Летом трудненько жилось, но теперь мне кажется, что ни одно лето я не проводил так хорошо, как это. Несмотря на холерную сумятицу и безденежье, державшие меня в лапах до осени, мне нравилось и хотелось жить».

При этом Чехов занимался и классической благотворительностью. В начале девяностых, когда из-за сильной засухи наступил голод в Воронежской и Нижегородской губерниях, он организовал в своем Мелихове сбор средств и сам – уже как врач – ездил на место бедствия.

В том же Мелихове на его деньги были построены три школы, пожарный барак, колокольня. Всего не перечесть.

И уж, конечно, на всех своих дачах, и в Бабкине, и в Мелихове он первым делом организовывал врачебные пункты, где лично принимал крестьян, не брал за это ни копейки.

Чехов пишет своему приятелю В.Короленко: «Мечтаю о гнойниках, отеках, фонарях, поносах, соринках в глазу и о прочей благодати. Летом обыкновенно полдня принимаю расслабленных, а моя сестра ассистирует мне, – это работа веселая».

Доходило до смешного. Сестра Чехова Мария Павловна писала в мемуарах: «В Бабкине Антон Павлович ежедневно занимался приемом больных. Пациентами его были окрестные крестьяне… Со временем я так напрактиковалась на этих приемах, что, когда не было дома Антона Павловича, сама отпускала больным лекарства…

Однажды пришел мужичок-крестьянин с жалобой на то, что ему что-то давит в животе. Я решила дать ему касторки. Но по ошибке дала ему выпить вместо касторового масла – камфорного. Когда я потом обнаружила свою ошибку, я испугалась: «Что теперь будет?»

Весь день ходила сама не своя, плохо спала ночь. Когда же на другой день мужичок, как ни в чем не бывало, снова пришел, я ему очень обрадовалась и набросилась на него с вопросами:

– Ох, голубушка, спасибо тебе! Как же хорошо ты мне вчера помогла. Вот еще пришел к тебе…

Я была радешенька, но вместе с тем и встала в тупик: «А чего же ему в таком случае сегодня дать?» А брат все еще не вернулся».

Антон Павлович Чехов. Последняя фотография, 1904 год. Изображение: flickr.com

Антон Павлович Чехов скончался в 1904 году на немецком лечебном курорте.

Известно, что перед самой смертью он сказал: «Я умираю» и выпил бокал шампанского. После чего улыбнулся, произнес: «Как давно я не пил шампанского» и действительно умер.

У этого хрестоматийного события существует три версии. По первой, Антону Павловичу просто захотелось перед смертью осушить бокал вина, с которым было связано так много счастливых воспоминаний юности. По другой, в начале прошлого столетия считалось, что в его положении шампанское облегчает течение болезни.

Есть и третья. У врачебного сообщества существовала своя система тайных кодов. И один врач для того, чтобы сообщить другому врачу – своему пациенту – о приближающейся кончине, подносил ему бокал шампанского. Именно врач и подал умирающему Чехову бокал.

Даже в последний момент своей жизни Антон Павлович оставался доктором.

Ссылка на основную публикацию
Adblock
detector